Сергей Гречушкин: биография мастера и история мастерской

В ремесле с 1982 года: учился в пошивочной при военторге, работал колодочником в пошивочной при Совете министров СССР, в девяностые держал свой кооператив, почти десять лет был вне профессии и вернулся. Рассказываю о себе по порядку и о том, во что этот путь сложился в работе.

Коротко о себе

Меня зовут Сергей Аркадьевич Гречушкин, я обувной мастер. В обувь пришёл в 1982 году, после армии. Учился в пошивочной при военторге, потом работал колодочником в пошивочной при Совете министров СССР. В девяностые держал свой кооператив, затем почти на десять лет ушёл из профессии и вернулся в неё около десяти лет назад.

Сейчас у меня своя мастерская в Москве, в Шелапутинском переулке рядом с метро «Таганская». Работаю по полному циклу: раскрой, заготовка, колодка, затяжка, пошив. Веду ограниченное число заказов, готовых пар на продажу не держу, имена заказчиков не публикую.

Ниже рассказываю о себе по порядку. В этом ремесле важен не стаж сам по себе, а то, через какие цеха человек прошёл и что в каждом делал руками.

Интервью в мастерской

Всё, что написано дальше, я рассказываю сам в интервью, которое Дмитрий Заикин записал у меня в мастерской в апреле 2019 года. Разговор идёт сорок четыре минуты: про учёбу в военторге, колодочный цех, девяностые, возвращение в профессию и про то, почему колодка важнее верха.

Есть и второе интервью, короче и ближе к делу: «Как это работает: обувь на заказ Grechushkin Shoes» на канале Григория Пронина, февраль 2020 года, двадцать одна минута. Там я показываю мастерскую по шагам на живом заказе: мерки с правой и левой ноги, доводку колодки, примерочную пару и конкурсный ботинок, который летал в Лондон. Смотреть на Дзене.

1982: военторг и женский цех

В обувь я пришёл в восемьдесят втором, сразу после армии. Мне было 22 года. Взяли учеником в пошивочную при военторге: там шили женскую обувь, ботинки и сапоги, в основном для офицеров и высшего состава.

Попал я в женский цех. Ровно полтора года был в учениках. Сейчас на это уходит два-три месяца, и всё.

Стипендия у ученика была 45 рублей. Жениться я на эти деньги не мог: некуда привести и нечем кормить. А по тем меркам в 22 года я уже считался перестарком — моя вышла за меня, когда ей было 22, и это тоже считалось поздно.

Мастер у нас был от Бога. Крупный человек, и я до сих пор не понимаю, как он умудрялся прошивать женскую лодочку: как он вообще туда залезал. Когда мне уже пора было выпускаться, ему говорили: «Вась, ну выпускай, полтора года же».

Чему учили: пять пар в неделю

Учили всему процессу целиком, а схема была простая. В начале недели мне выдавали пять пар колодок и пять пар заготовок. К концу недели я должен был сдать готовое: пару лодочек, две пары сапог и батильоны.

Вся обувь была женская, рантовая, целиком на коже. Рант вшиваешь и прошиваешь руками на каждой паре, а рантовая сборка самая трудоёмкая из всех.

Как мы успевали пять пар за неделю, я сам удивляюсь до сих пор. Приходили к восьми.

Толк от такой школы я вижу и сегодня. Когда полтора года сдаёшь по пять пар женской рантовой обуви в неделю, у тебя в руках оказывается вся последовательность, а не одна операция. Поэтому я могу собрать пару целиком.

Всё на руках: история про запрещённую фрезу

Оборудования в цеху почти не было. Из машин стоял только шпальт, и к шкуре он практически не подходил: им снимали мездру. Остальное делали руками. Фрезы в цеху были, но ими никто не пользовался, потому что не умели: в восемьдесят третьем-четвёртом это ещё не было распространено.

Мы с товарищем освоили фрезеровку сами, на испуге. На повороте фреза вырывала деталь в носочной части, и пару приходилось переделывать, хотя она уже была прошита. Освоили и начали работать быстрее стариков, а те сразу забурчали: и здесь не так, и там не так.

Потом подошёл начальник и фрезеровку запретил: «Вам показали, как делать, — значит, делайте». Настоящую причину он объяснил позже, когда сидели вечером: если производительность вырастет, норму поднимут на весь цех.

В военторге я отработал четыре года. Уходить пришлось из-за квартиры: обещали, не давали. Я сказал прямо: дайте квартиру — останусь. Ответили, что пока нет.

Совмин: два с половиной года колодочником

Дальше я пошёл в пошивочную при Совете министров СССР, в Большом Черкасском переулке. Сначала мастером по женской обуви, потом перешёл в колодочную.

Там я два с половиной года работал колодочником: делал сами колодки, а не обувь на них. Когда работы было много, брал и пошив.

Для меня это главное место в биографии. Колодочник — отдельная профессия внутри ремесла, и нас всегда было меньше, чем сапожников. Поэтому я и строю колодку с нуля, а не подбираю из готовых. И поэтому же говорю, что мерки должен снимать колодочник — тот, кто потом будет делать колодку.

Из заказов того времени назову один: Николаю Рыжкову я делал две пары ботинок лично.

Условия в Совмине были другие. Появились прессы, которых в военторге не было вообще. Подошву крепили на резиновый клей: нейрит считался вариантом «для себя», а к вяленым подошвам он ложился плохо и давал плёнку. Проработал я там пять лет.

Девяностые: казаки, кооператив и уход

Началась перестройка, обещанная квартира так и не появилась, а потом пришли девяностые. Тринадцать лет мы прожили с тёщей в проходной двушке на первом этаже — женщина была золотая, царствие ей небесное.

Кооператив я всё-таки сделал, шили казаки. Спрос был такой, что пары уходили до готовности: ещё не сшиты, а уже проданы и стоят с мешками. В очередь стоял весь цыганский табор, шпоры золотые. Кино было, а не работа.

Про изящество я тогда понял важную вещь. Казаки делал и сын моего собственного учителя. С точки зрения механики сделаны они были классно, но изящества в них не было, и покупали их последними — когда я был занят.

Закончилось всё тем, что компаньон начал чудить. Мы расстались, я бросил дело и ушёл из профессии почти на десять лет. Работал в такси.

Возвращение: ручки вспомнили

Обратно в ремесло я вернулся примерно десять лет назад. Ни инструмента, ничего. Думал, что вообще уже не вернусь. Собирал всё потихоньку, и ручки вспомнили.

Отрасль за это время стала другой. Поменялись технологии, модели и колодки, поменялось само представление о том, как обувь должна выглядеть. Заново учиться не пришлось, но взгляд у меня стал другим. И чем дальше, тем яснее я понимал, что вернулся туда, с чего начал.

Прежде чем открыть своё, я поработал в нескольких московских мастерских: у Тепловой в «Золотом кольце», год в «Крок-ателье» и ещё год у Вагифа на Щёлковской.

Путь по годам

Откуда это умение, я знаю точно. Я начинал в женском цеху, и меня учили делать женскую обувь: в лодочку вшивали тоненький рантик от пучков и подошву вполовину тоньше этой. Сейчас так никто не делает.

Сложность там вся в тонкости. В толстую подошву рант вшивается легко, её можно подкроить, и ничего не видно. А у меня на том ботинке подошва четыре миллиметра и рант где-то полтора. И всё это вшито вручную: рант вручную, подошва пришита вручную и прошита по кругу, никаких вылеганий.

Шкуру пришлось заказывать в Бельгии: такого товара в России просто нет. Купили её за 30 000 ₽ на двоих и поделили. Модель придумывали сами, макетов сделали больше трёх. Сначала хотели ставить на одну колодку, потом выбрали другую, поизящнее — клиентскую.

Меня до этого никто не знал. Предложили поучаствовать — я сказал: хорошо, давайте попробуем.

Из недавнего расскажу про конкурс. Это чемпионат мира по сапожному мастерству, по индивидуальному пошиву. Пару мы делали вместе с модельером Валентином, ботинок улетел в Лондон и занял там двадцатое место среди мастеров со всего мира — были и англичане, и японцы.

Чемпионат мира: двадцатое место

Мастерская сегодня

У меня полный цикл, и под этапы выделены отдельные участки: раскройный, механический, заготовочный. От кожи и колодки до готовой пары, без передачи работы на сторону.

Сам я делаю не всё. Одному это долго, а кроме того, чем быстрее идёт работа, тем больше новых моделей я успеваю освоить. Зарабатывать я могу и один, заказчики есть, но хочется ещё и творить что-то новое.

Поэтому со мной работают заготовщица — уже больше двух лет, и классная — и модельер. Правило у меня простое: если вижу, что человек делает лучше меня, я приглашаю его к себе.

Заказы я веду сам: сам обмеряю, сам строю колодку, сам отвечаю на вопросы по ходу работы. Менеджера между заказчиком и работой у меня нет.

Во что превратился опыт

Сорок лет в ремесле сами по себе ничего не доказывают, поэтому скажу, во что они у меня сложились.

Я читаю старую обувь. По износу набоечной части каблуков, подошвы и носочной части видно завал стопы: наружу — это когда высокий свод, внутрь — когда плоскостопие. По той же паре я могу сказать, подходили ли человеку колодки, на которых она сделана.

Я могу датировать чужую работу. Года полтора назад мне принесли женский батильон 35-го размера. Я сказал, что сделан он скорее всего в России и примерно в шестидесятые: каблук набран из тонких фликов, а не поставлен готовой деревяшкой, набойка кожаная, потому что резину тогда в этой роли ещё не применяли. Хозяин подтвердил: сделано в Москве.

Я строю колодку, а не подбираю её. Это прямо из колодочного цеха в Совмине.

И я умею сказать, что не знаю ответа до встречи. Когда меня спрашивают, что советовать — оксфорд или дерби, я отвечаю: увижу ноги заказчика, тогда и подскажу.

Почему колодка важнее верха

Прежде всего играет колодка. Только от неё. Верх, подошва и отделка должны быть на высоте, но это второй слой требований.

Возьмите красивую модель и натяните её на неверную колодку: получится бесформенная пара. А когда колодка сошлась со стопой, красота и удобство сходятся вместе, потому что растут из одной формы.

Люди, у которых есть деньги на любую обувь, приходят ко мне именно за удобством колодки. Красивого в продаже хватает. А вот пары, в которую вставил ногу и она встала как надо, в магазине не купишь.

Свою задачу я объясняю так, как написал дочери для сайта: в нашей обуви так же удобно ходить, как в кедах шлёпать. Тот же перекат, идёшь как в тапочках.

Как я отношусь к своей работе

Объяснить, как я работаю, у меня не получается. Когда спрашивают, как я делаю обувь на высокий подъём, косточки, подагрические зоны и разные по размеру стопы, честный ответ такой: не могу объяснить. Беру и делаю. Часть решений принимается на уровне навыка, и в инструкцию это не разворачивается.

Сделанным я постоянно недоволен. Ни одна пара не похожа у меня на другую, даже если это та же модель, и в каждой я сразу вижу, что переделал бы. Те пары, что стоят у меня сейчас, я переделал бы все. Предела тут нет.

Ещё я упрямый. Вдолбил себе простое правило: как бы тяжело ни было, нет ни денег, ни заказчиков — всё равно приезжай в мастерскую и продолжай работать. Заказчики придут.

Молодым, которые приходят в ремесло, я говорю: работайте и двигайтесь. Многие начинают и бросают. Вложиться деньгами и посчитать выхлоп — это ещё не профессия; профессия начинается там, где ты отвечаешь за каждую деталь: за иголки, нитки, подошвы, стельки, задники, которые нужно самому поехать и выбрать.

Что я думаю про ремесло в России

В девяностые ремесло в России убили. На Западе оно сохранилось, а у нас до тех лет были целые династии: сапожник сидел на сапожнике, и у ювелиров было так же.

При этом мне часто говорят, будто в стране никогда не умели делать обувь. Это неверно. Массовая советская пара была страшненькой на вид, но делали её на износ, потому что человек носил её каждый день и ремонтировал по нескольку раз.

Про современные материалы скажу отдельно. Я поехал в магазин за заменителем для макетов и обнаружил, что сам не могу отличить искусственную кожу от натуральной. Висело видов шестьдесят, под любую фактуру. Отсюда моё отношение к надписи «кожаная обувь» на паре за пять тысяч рублей.

С какими стопами ко мне приходят

С простыми стопами ко мне не обращаются: на простую стопу хорошую обувь можно купить в магазине.

Ко мне идут с подъёмом, который давит сверху даже в паре с запасом по длине. С полнотой, выходящей за стандартные колодки. С косточкой и подагрическими зонами, где жёсткий шов сразу становится точкой давления. С правой и левой стопой, разными по длине или объёму. С размерами у краёв линейки. И с обувью, в которую нужно уложить ортопедическую стельку.

Многих направляет врач: в основном люди приходят ко мне уже после его рекомендации.

Один случай помню особо. Клиент 48-го размера, два метра ростом, шил обувь в Италии и в Англии. Приносил мне свои пары, и во всех был завален задник, причём завален не от носки: он стоял камнем, я его руками продавить не мог, и сам клиент своей массой не мог. Стопа в такой паре изначально стояла неправильно. Я завернул колодку внутрь, и стопа встала как должна. Он день отходил в макетах, а работа у него в основном стоячая, и сразу заказал пару. Кайф тогда получил не он, а я.

Как я работаю и что с приватностью

Работаю без потока: веду ограниченное число заказов, готовых пар на продажу не держу, интернет-магазина у меня нет.

Имена заказчиков, фотографии и сами факты заказов я не публикую без отдельного согласия. Многие приходят ко мне именно за приватностью, поэтому публичного списка клиентов на сайте нет. Рабочие случаи описываю через задачу и решение: понять, похожа ли задача на вашу, по ним можно, а опознать человека нельзя.

Стоимость пары начинается от 100 000 ₽. На колодку уходит около шести недель, на пошив — от четырёх; первая пара выходит примерно в десять недель. Повторную пару на сохранённой колодке делаю от четырёх недель, обмер для неё уже не нужен.

Адрес: Москва, Шелапутинский переулок, 6с3, этаж 1, рядом с метро «Таганская». Приём по предварительной договорённости: отдельного окна приёма у меня нет, время выделяю под конкретного заказчика.